Бронницкие НОВОСТИ

– В штрафной батальон офицеры, как я слышал, попадали по разным причинам, – начал свои воспоминания седовласый рассказчик. – Больше, конечно, за дело. Но вот с Кузиным, на мой взгляд, произошла большая несправедливость. Я знал его с 1943 года: ни трусом, ни подлецом, ни бабником его никто никогда не называл... С самого начала Федор воевал храбро, за чужие спины никогда не прятался. В разведке по-другому и не бывает. Но через некоторое время после появления известного сталинского приказа №227 «Ни шагу назад!» он, как побывавший в немецком плену, что называется, «попал под раздачу». Даже боевые награды в зачет не пошли... Но лучше расскажу обо всем, что о нем знаю, по порядку...

Необстрелянным лейтенантом Кузин оказался в окружении через месяц после германского вторжения. Произошло это на быстро покатившемся на восток Западном фронте. А под Смоленском, в ходе неудавшегося прорыва к своим, вчерашний выпускник военного училища вместе с другими был захвачен в плен.Он вспоминал, как ночью остатки их стрелковой роты у небольшой деревеньки попали под сильный минометный огонь. Где-то рядом рвануло так, что он, оглушенный и сбитый с ног, остался лежать у дымящейся воронки. В себя пришел от удара сапогом и чужой громкой речи. А после его, еще шатающегося от контузии и с трудом передвигающего ноги, вместе с другими собрали в одну общую колонну русских военнопленных...

Голодных, теряющих силы красноармейцев, под конвоем погнали на запад. «Куда нас теперь? Почему меня до сих пор не расстреляли, как офицера? Как вырваться из плена?» – эти вопросы мучили его всю дорогу. Мысль о побеге давала хоть и слабую, но надежду многим бредущим тогда в этой бесконечно длинной колонне.

Пленные понимали: когда их приведут «за колючку», спастись будет уже невозможно... Ближе к вечеру, когда невдалеке от размытой дождями дороги показался лесок, самые решительные, не сговариваясь, решились на отчаянный шаг. Уже в сумерках бросились сначала на охранников, а потом – к спасительным деревьям...

Федор оказался в числе немногих, спасшихся от автоматных очередей и успевших добежать до леса... А после для него начался еще более трудный путь к фронту за удаляющейся на восток канонадой. Больше недели они, двое офицеров и полтора десятка солдат, плутали по окрестным лесам. В занятые немцами села заходить остерегались, питались в пути чем придется. Ели даже корешки растений и кору с деревьев, а от нестерпимой жажды пили мутную болотную жижу...

Можно сказать, только чудо помогло им миновать немецкие тылы и ночью выйти в расположение наших войск. Там вырвавшихся из плена беглецов с парой трофейных автоматов, в грязных лохмотьях вместо обмундирования, заросших многодневной щетиной, встречали не только на полевой кухне, но и в особом отделе...

Тогда, в 1941 году, Кузину, судя по его рассказу, поверили: он остался в строю и в прежнем офицерском звании. А впоследствии крепкого, толкового, не раз отличившегося в рукопашных боях лейтенанта даже взяли служить в разведроту.

Не раз ходил он со своей группой за линию фронта, не раз доставлял командованию ценных языков и оперативные данные о противнике. За успешное выполнение заданий был награжден медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». А когда накануне большого наступления группа Кузина доставила особо нужного языка- офицера, его представили к ордену Красной Звезды.

Беда пришла к лейтенанту неожиданно. Летом 1943 года он вдруг получил предписание – срочно явиться на «комиссию», которая находилась в одном из сел под Курском. Что это могло для него означать, никто поначалу не знал. Когда прибыл, увидел там немало армейских командиров-фронтовиков. «Комиссия» из трех человек занималась «проверкой офицеров, побывавших в плену». И снова, как у особистов в 1941-м, начались долгие допросы: «Когда? Как? Где? Почему?»

За несколько дней, как он позже узнал, «тройка» пропустила не одну сотню офицеров. А в конце этой «проверки» выстроили всех в длинную шеренгу. И председатель комиссии произнес тяжелые, как удар молота, слова, которые Кузин помнил до конца своей жизни: «Офицеров, бывших в плену, отозвать из их войсковых частей, снять с командных должностей, лишить воинских званий, наград и для искупления своей вины направить рядовыми в штрафной батальон, сроком на два месяца». В числе разжалованных разведчик услышал и свою фамилию. Так Кузин оказался в отдельном штрафном батальоне Центрального фронта.

Из штрафбата действующей армии было два выхода: в госпиталь или на тот свет. Третьего не дано. Так трактовал приказ №227 – «искупить кровью». После прочтения приговора «шуриков» (так без разбора называли на фронте штрафников) переодели в солдатское б/у обмундирование и отвезли на автомашинах прямо в окопы на Курскую дугу, где шли особо ожесточенные бои.

К тому времени Кузин уже многое повидал на войне, но то, что предстало ему там, можно назвать кромешным адом. Вокруг – только черный дым, гарь, пыль, смрад, сплошной стеной стоящий от разрывов артиллерийских снарядов и бомбовых ударов. В радиусе 3-х километров гул от их дислокации стоял такой, что ничего не было слышно. А орудийная канонада громыхала аж за 20 километров...

– Как же воевал в штрафбате ни за что наказанный и опозоренный молодой офицер? – спросил я у рассказчика. – Не сломался он от такой жестокой несправедливости?

– Поначалу, как мне сам Федор признался, он даже хотел застрелиться. Но что-то остановило парня от этого рокового шага... Может, надежда на то, что там наверху все же разберутся и исправят ошибку. А, скорее всего, решил найти смерть в бою... От нее на огненной Дуге был всего один шаг. Но штрафники тогда устояли в многодневной обороне, не отошли со своих позиций, несмотря на железный натиск фрицев. Хотя обычные наши части отступили на этом участке...

А дальше батальон (точнее его остатки) после доукомплектования новыми штрафниками перебросили на другое место – для наступления на Орел. И там Кузин поднимался в атаку одним из первых и бежал вперед, не пригибаясь, в полный рост... Я слышал от ветеранов, как отчаянно воевали штрафники, которых бросали в прорыв на самые укрепленные участки немецкой обороны. Причем, зачастую без надлежащей артподготовки.

Бывало, из так называемого «переменного» состава штрафбата после очередной лобовой атаки выживали считанные единицы. И обезлюдевший после боя батальон «смерти» снова спешно формировался из следующего набора рекрутов-офицеров...

А однажды роту штрафбата, в которой воевал ставший рядовым Кузин, послали в атаку по необезвреженному минному полю... Когда первая цепь пробежала десяток-другой метров в сторону немецких траншей, под ногами наступающих вдруг стали рваться мины. Бегущие сзади видели, как взлетают вверх вместе с клочьями земли изуродованные тела их товарищей, но все равно наступали следом...

Тогда вместе с тяжело раненным осколками Кузиным выжило всего несколько бойцов. Зато, войдя в прорыв следом за штрафбатом, гвардейцы взяли стратегически важную высотку... А «оправданием» губительной атаки для вышестоящего командования стало то, что немцы якобы заложили на этом участке мины с «неизвлекаемыми» взрывателями. Получалось: саперов пожалели, а штрафников нет...

В последующем он не раз вспоминал своих погибших товарищей-офицеров, которых безвинно, как и его, зачислили в смертники. Они так и не дождались справедливости... А Кузина за этот бой представили к солдатскому ордену Славы III степени.

После ранения и лечения в эвакогоспитале его, как «искупившего «вину» кровью» и при этом особо отличившегося, восстановили в прежнем звании, наградили и направили служить в обычную стрелковую часть. Там бывший штрафник со временем снова вернулся в разведроту, а в дальнейшем был назначен ее полноправным командиром. К концу войны дослужился до майора, стал кавалером еще двух боевых наград. Но солдатский орден ротный никогда на груди не носил и о том, что был штрафником, мало кому рассказывал. И не только потому, что это была не лучшая страница его фронтовой биографии...

Выдавая документы о восстановлении (все приказы были под грифом «Секретно»), особисты не рекомендовали реабилитированному офицеру распространяться о штрафбате. Ему было сказано, что те, кому надо об этом знать, знают, а кому не надо, то и знать незачем. Да и как мог в те годы командир роты рассказать своим однополчанам о том, что он был в плену, бежал оттуда к своим, честно воевал, а потом вдруг свои же сделали его, офицера-орденоносца, рядовым-смертником штрафбата?

Бронницкий ветеран, служивший вместе с Кузиным, был один из немногих, кто узнал эту давнюю историю от него самого. Они были друзьями и успели только один раз встретиться после войны. Второго раза не получилось: фронтовые раны души и тела оставили майору на мирную жизнь после Победы всего один год.