Бронницкие НОВОСТИ

У памятника жертвам политрепрессий в городском мемориальном парке лежат живые цветы. В семьях многих бронницких старожилов до сих пор 30 октября вспоминают имена родных людей, пострадавших в далекие 30­е годы прошлого века. Мы хотим рассказать о трагической судьбе одного из них. Это самый обычный житель Бронниц – Иван Степанович ЯКОВЛЕВ, участник Первой мировой и гражданской войн, мастер-­шорник, арестованный по ложному доносу и навсегда сгинувший в застенках НКВД. Семья, лишившаяся кормильца, долго ждала и разыскивала его, но лишь через многие годы родные смогли узнать настоящую правду о репрессированном муже и отце...

Иван Степанович родился в 1890 г. (число и месяц рождения автору этих строк выяснить не удалось). Уже в молодые годы на его долю выпало немало испытаний. После того, как вернулся домой после двух войн, он, вчерашний солдат, женился, потом в семье родились дочки­двойняшки... Как всегда внезапно пришла беда, не прожив и трех лет в браке, – умерла молодая жена. Растить дочерей без матери было тяжело, и спустя некоторое время Иван снова женился. А еще через пять лет случилось другое роковое для него самого событие. Ивана Яковлева арестовали по ложному доносу, и на этом его биография завершилась.

Как вспоминала вторая жена, Евдокия Ильинична, мужа забрали ночью. Пришли с обыском, все в доме перевернули и увели Ивана Степановича. Одна из дочерей, Любовь Ивановна, вспоминала, как они с сестрой Надеждой, десятилетние, присутствовали при этом обыске, плакали от страха и ужаса и цеплялись за отца, когда его уводили... Это было ужасное, судьболомное время. В Бронницах человек за человеком, уничтожались целые слои населения.

Арестованного Яковлева обвинили по расхожей тогда 58­й статье – за антисоветскую агитацию. Подержали с неделю в городском отделе НКВД, потом увезли куда­то, и больше его никто не видел. “Дали 10 лет без права переписки”, – сказали родным. И после от него ни слуху, ни духу. Жить жене и дочерям в городе стало совсем плохо: к ним прикрепили зловещий ярлык – “семья врага народа”. И травили, и работать не давали. А доход основной, конечно, был от главы семьи. Он держал шорную мастерскую – изготавливали конскую амуницию, тогда на нее спрос был хороший. После его ареста дохода в семье не стало. Выживать Евдокии Ильиничне с двумя детьми помогли, как водится, добрые люди, которые есть даже в самые тяжелые времена. Да и сама она не боялась никакой, даже самой тяжелой работы...

Когда прошло 10 лет с того времени, как забрали Ивана Степановича, жена репрессированного начала его активно разыскивать – стала настойчиво писать запросы во все инстанции. В них в каждой строке сквозило отчаяние убитого горем и уставшего ждать человека: “Прошу ответить мне, жив ли мой муж и отец двух дочерей? Если умер, то когда и почему мне об этом не было даже сообщено? Если жив, то почему его держат в заключении больше установленного срока? На 10 лет с 1938 по 1948 гг. мне и детям была запрещена переписка с осужденным мужем. Но после этого срока я должна иметь право, а равно и его дочери, на переписку с родным нам человеком. И независимо от этого, правоохранительные органы должны уведомить семью о его судьбе...”

Розыски длились долго и безрезультатно – это видно и по документам из семейного архива, и по материалам уголовного дела. Наконец Евдокии Ильиничне сообщили, что ее муж Иван Степанович умер 23 декабря 1943 г. в заключении – в лагере на Дальнем Востоке якобы от воспаления легких. Свидетельство о смерти вдове выдали именно с такой датой. И с тех пор каждый год жена и дети в этот день вспоминали мужа и отца, зажигали лампадку перед иконой. В 1956 г. после XX съезда КПСС, на котором впервые был назван масштаб политрепрессий, начались массовые реабилитации. В 1957 г. году реабилитировали и Ивана Степановича. Его вдове даже выдали пособие в размере двухмесячной зарплаты. Наверное, в качестве моральной компенсации за убитого мужа. Такая вот история.

Впрочем, позже выяснилось, что никакого приговора “10 лет без права переписки” не было, а была резолюция – “расстрелять”. Никакого Дальнего Востока не было, а был Бутовский полигон. И никакого 23 декабря 1943 г. (надуманной даты смерти от воспаления легких) тоже не было, а была дата казни – 17 февраля 1938 г., спустя 3 недели после ареста. А жена многие годы ждала мужа, а дети – папу. И жили надеждой, что отец где­то там жив и когда­нибудь вернется...

На месте расстрела бронницкого шорника, как и тысяч других репрессированных, теперь мемориальный центр “Бутово”. Это не так далеко от Бронниц, примерно час езды на машине. Здесь в годы Большого Террора в общие рвы кучами сваливали тела казненных “врагов народа”. В день, когда расстреляли Ивана Степановича, там было убито еще 500 человек. И, конечно, никакой возможности идентифицировать, кто и где именно зарыт. Просто общие братские могилы... К сфабрикованному уголовному делу неровно подшиты старые, пожелтевшие листы – протоколы, акты, прочая документация. На них реальные подписи реальных людей. В числе прочих – два доноса: от соседей, проживавших на одной улице с Иваном Степановичем. Они доносили: шорник ругал советскую власть, говорил, что при царском режиме лучше жилось, осуждал расстрел маршала Тухачевского, и предполагал, что Германия может напасть на Советский Союз. Такие вот “ужасные” (по меркам того времени) вещи говорил. И был за это приговорен к высшей мере...

Но самое главное и везде в уголовном деле подчеркнутое жирным красным карандашом – что держал он шорную лавку, а значит был кулаком. В “анкете арестованного” в графе имущественное положение написано: “дом с крышей, крытой железом, комодов – 1, стульев – 4, корова – 1, свинья ­1”. Вот такой “зажиточный” был “кулак”. А в протоколе допроса зафиксировано, что на все обвинения Иван отвечал: ”Антисоветской агитацией я никогда не занимался и виновным в этом себя не признаю”. Тем не менее, органы НКВД Московской области вынесли обвинительное заключение, в котором, в частности, указано, что “Яковлев Иван Степанович обвиняется в том, что будучи крайне враждебно настроен к Сов.власти и ВКП (б) среди окружающих проводил активную контрреволюционную деятельность, распростронял гнустную контрреволюционную клевету против Сов.власти, и др., высказывал террористические тенденции по отнашению т.СТАЛИНА” (стилистика и орфография документа сохранена). На основании этого заключения “тройкой” при Управлении НКВД СССР по МО вынесено постановление – РАССТРЕЛЯТЬ. Здесь же акт о приведении постановления в исполнение...

Есть в деле и еще один документ, датированный 1956 г. Сначала следует запрос сотрудника УМВД о том, сообщалось ли жене о смерти Ивана Яковлева. И оперуполномоченный учетно­архивного отдела Управления КГБ по МО ст. лейтенант Костюк отвечает, что Иван расстрелян в 1938 г., но “руководствуясь указанием КГБ при СМ СССР №108/сс от 24 августа 1955 г, полагал бы”, что жене нужно ответить, что, мол, умер он в 1943­м своей смертью. И он берет эту дату – 23 декабря 1943 г. – просто из головы! А жена и дети лампадки зажигали в этот день столько лет подряд. Причем, это “полагал бы” – не от руки написано. Это бланк, типовой документ. А стало быть, это массовая, задокументированная ложь.

Сколько жизней, судеб поломано и растоптано. Они не были ни героями, ни предателями, они были простыми людьми, которые хотели жить, детей растить, хозяйство вести – просто жить. Вся их вина только в том, что они имели неосторожность высказать то, о чем думали и о чем болела душа. Много ли мы нынче расспрашиваем своих родителей о наших репрессированных в далеких 30­х родственниках? Интересуемся ли мы этими трагическими семейными историями? Или наши деды и прадеды, жившие в прошлом веке, просто исчезли, ушли в небытие? В нашем городе, и вообще в России, немало семей, которых затронули сталинские политрепрессии. А значит, драматическая история Ивана Степановича – это часть истории нашей страны и нашего города. И мы должны всегда помнить годы Большого Террора. Помнить, чтобы никогда не допустить их повторения.

Юлия СУСЛИКОВА, правнучка репрессированного

На снимках: Иван Степанович в молодости и после ареста; крест на Бутовском полигоне.