Лев ГОРЕЛЬКОВ: "Последний полет Гагарина проходил над нашим объектом"
0
Автор(ы):
959
В честь 60-летия первого полёта человека в космос продолжаем публикацию воспоминаний коренного жителя Бронниц – Льва Андреевича ГОРЕЛЬКОВА, начатых в «БН» №14 от 9 апреля 2021 года. Они взяты и отредактированы из его мемуаров, которые он в электронном виде оставил нашей редакции еще при жизни. Автор – талантливый инженер-конструктор, кандидат наук, ученый, изобретатель, многие годы работая на “сверхсекретных” предприятиях СССР, внес весомый вклад в освоение космоса, в укрепление обороноспособности страны, в создание сложной вычислительной техники.

«Самое большое влияние на меня, как научного работника, оказал еще один крупный ученый – Н.М.Сотский. Можно выразиться сильнее – он повлиял на мою дальнейшую жизнь и на жизнь сына. Под его руководством я написал и успешно защитил диссертацию. Под его руководством сын подготовил и успешно защитил дипломную работу. Вначале Николай Михайлович был моим начальником. Из-за того, что он немного заикался, за глаза его называли Ник-Мих. В 1953 г. мы с ним оформили заявку на изобретение одного прибора, в 1954 г. получили авторское свидетельство.

Назывался этот прибор «коррелятором», то есть по существу он был определителем взаимосвязей отдельных значений случайной функции между собой. В свое время один известный советский ученый – Васманов, попросил у нас разрешение на опубликование описания этого прибора в своей книге. Мы согласились. Вышла эта книга в 1958 г. и, по-видимому, была популярной в учебных институтах. Студенты, проходившие практику на нашем предприятии, задавали мне интересный вопрос: «Лев Андреевич, а Горельков – это Вы или не Вы?»

Начальником моим Сотский был недолго – его с повышением перевели в другое подразделение. Но связь между нами не прерывалась. Следует сказать, что он был выпускником Военно-Воздушной Академии им.Жуковского, где и защитил кандидатскую диссертацию. В 1957 г. Сотский встретил меня во дворе предприятия и спросил, поступил ли я в аспирантуру.

Я ответил, что собираюсь туда на следующий год. Он говорит: «Зайдем ко мне». Когда пришли в его кабинет, он позвонил в аспирантуру и спросил, можно ли еще подавать заявления для сдачи вступительных экзаменов. Когда ему утвердительно ответили, он добавил: «Сейчас Горельков подойдет с моим заявлением, что я согласен быть его научным руководителем...».

С некоторым недоумением я пошел в аспирантуру, где меня включили в число поступающих. Все произошло неожиданно и стремительно. Ко мне как специалисту и коллеге Сотский относился уважительно. Как-то его назначили председателем Всесоюзной комиссии по разработке аналоговой техники. Он не раз брал меня на заседания этой комиссии. Сажал в сторонке. В перерывах мы с ним бродили по коридорам, и он спрашивал мое мнение о происходящем.

Консультировал он и поступающих в аспирантуру. Но, когда вопросы дошли до аналоговой вычислительной техники, он сказал: «Пусть Лев Андреевич ответит на эти вопросы. Он лучше меня в них разбирается». Такой пассаж не прошел для меня даром. Меня засыпали самыми каверзными вопросами, так как многие считали себя большими специалистами в этой области. Потом, после зачисления в аспирантуру, все успокоились. Меня, кстати, в аспирантуре звали «Камрад Горельков». Я защитил диссертацию в 1961 г. первым среди своих товарищей по аспирантуре.

Это произошло в кабинете самого Берии-сына. На защите председательствовал Куксенко. Он задал мне вопрос: «Что, по Вашему мнению, лучше – аналоговая или цифровая вычислительная техника?» Я ответил: «К обеду нужна и ложка, и вилка». Ответ, конечно, правильный. Но ответить надо было немного помягче, учитывая, что Куксенко к тому времени был уже почтенным старцем. Единственное, что меня мучило во время защиты – это обострившийся радикулит. Я еле поднялся, чтобы подойти к кафедре и произнести речь.

Вслед за мной Сотский защитил докторскую диссертацию. Считался в КБ-1 самым знающим, умным, но совершенно безалаберным человеком, поскольку не торопился стать доктором наук. В 1980-х годах он обострил отношения с генеральным конструктором, уволился и перешел работать профессором в МАИ, где и преподавал до своей смерти. С 1958 по 1968 гг. я работал в теоретическом отделе ОКБ-41 – вначале ведущим инженером, потом старшим научным сотрудником и начальником лаборатории. Тематика – космическая.

Начальником лаборатории ОКБ-41 до меня был известный ученый-оборонщик В.В.Бритвин, участник и инвалид Великой Отечественной войны. В боях подо Ржевом он получил серьезное ранение, и ему отняли ногу. Ходил Бритвин с костылем и палочкой. Учились мы с ним одновременно в МЭИ, но на разных факультетах, жили на одном этаже в общежитии. Во время работы у нас с начлабом всегда были ровные и добрые, можно сказать, отношения.

А руководителем отдела был другой ученый – И.Г.Рапопорт, кандидат наук. Говорили, что он с юных лет считался вундеркиндом. За участие в важных разработках для космической отрасли стал лауреатом Ленинской и Сталинской премий, имел ордена и медали, но их не надевал. Когда его спрашивали о том, почему не носит награды, он простодушно отвечал: «Не помню, куда их положил». Был он небольшого росточка, сильно заикался, страдал астмой. Болячки у него начались после автомобильной катастрофы, в которой он потерял беременную жену.

Как вышестоящий начальник, он иногда давал мне задания, минуя Бритвина. В частности, поручил составить специальную таблицу случайных чисел для нужд отдела. Тогда метод статистических испытаний (метод Монте­Карло) только начал использоваться на практике. Он же уговорил меня возглавить одну из двух лабораторий программирования на секретном космическом объекте №224, расположенном недалеко от Черноголовки в Ногинском районе.

В командировке на этом объекте я продержался в общей сложности два года, пока у меня не случились неполадки с сердцем. Когда пошел к врачу, то мне посоветовали срочно сменить свою напряженную работу. Уже потом, спустя много лет, в московской больнице №57 у меня обнаружили застарелый инфаркт. В лаборатории под моим подчинением находилось 87 человек. После моего ухода оттуда ее разделили на три лаборатории.

Космический объект №224 занимал основную часть огромного лесного массива, состоящего, в основном, из вековых елей. Рядом с ним располагался военный городок, а далее – деревня Дуброво и речка Мелёжа, за которой начиналась Владимирская область. Главным администратором над нами был сугубо военный человек В.П.Трофимов, вышедший в отставку заслуженным летчиком-испытателем СССР. У меня с ним сложились вполне приятельские отношения.

В период моей работы на вышеназванном объекте, а точнее – в конце марта 1968 года произошел аварийный полет Юрия Гагарина и Владимира Серегина на учебно-тренировочном МИГ-15 УТИ. Последняя гибельная часть их трагического полета проходила как раз над нашим объектом. Как стало известно, взорвался самолет, на котором вылетели космонавт номер один со своим пилотом-инструктором примерно в трех километрах от военного городка, на границе с Владимирской областью. Некоторые из моих товарищей даже якобы видели их самолет. Я обо всём узнал от своих коллег, ибо в то время находился в вычислительном центре.

Наш руководитель Трофимов, узнав о случившемся, сел на УАЗик и помчался в Звездный городок, где жили космонавты. Там у него было много приятелей и знакомых. Скоро он вернулся, рассказал о подробностях происшедшей трагедии и предложил мне вместе съездить на место аварии. Но я по своим причинам отказался. Со слов очевидцев, пикирующий гагаринский самолет взорвался на высоте порядка 20 метров от земли. Военные из нашего городка поехали на место аварии и собрали в мешки все, что осталось от погибших летчиков. Потом эти останки кремировали и в урнах похоронили на Красной площади.

На протяжении десятков лет об этой гибели всемирно известного космонавта в прессе приводились самые различные гипотезы. Порой даже взаимоисключающие друг друга. Только в 2005 году, наконец, написали более-менее достоверную, на мой взгляд, версию. Она базировалась не только на заключении специальной комиссии, но и на выводах летчиков-очевидцев того давнего события.

А правда, на мой взгляд, состоит в том, что Гагарин после исторического полета в космос стал человеком-символом, и ему не позволяли летать. А он очень хотел и старался использовать любую возможность. Но если говорить о гибельном мартовском полете, то ему, к сожалению, не хватило практического опыта в управлении самолетом данного типа. Да и сам Серегин, не очень часто летая, с возрастом свой летный опыт заметно подрастерял, как мой брат (тоже вначале отличный летчик) Аркадий.

(Продолжение следует)
Воспоминания обработал и записал Валерий НИКОЛАЕВ
Назад
Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий